Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Мы начинаем, это программа «Бла-бландинки». Ольга Данилевич. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Катерина Звягинцева.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Сегодня у нас в гостях…

О.ДАНИЛЕВИЧ: В гостях у нас кинорежиссёр, сценарист, лауреат двух государственных премий России Николай Лебедев. Здравствуйте!

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ой, как страшно! Здравствуйте!

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Почему вам страшно? Вы лауреат государственных премий?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Как много всего уже.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Слушайте, это на самом деле не самый большой титр, который нам приходится тут называть. Слово "озвучивать" у нас тут не в чести.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Ну, мы начнём с актуального, да? 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Конечно. С 6 по 13 июня в Сочи будет проходить кинофестиваль «Кинотавр», и вы будете председательствовать в жюри. Во-первых, вы сразу согласились? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, я задумался для начала. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Скажите, а в принципе это какая же такая дикая ответственность? А во-вторых, это суперзанятость. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ой, не грузите, самому страшно.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Серьёзно?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Конечно. Потому что я понимаю, что судить коллег – это, в общем, не самое благодарное занятие, и мне кажется, что вообще в кино это настолько относительно – что лучше, что хуже. Представьте себе, как сравнивать, допустим, фильм Спилберга «Список Шиндлера» и картину, похожую даже по тематике и по интонации, Поланского «Пианист»? Ну, вот какая из них лучше?

О.ДАНИЛЕВИЧ: А вы рассчитываете, что там будет «Список Шиндлера» и «Пианист» примерно по уровню? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я говорю: уровень такой, чтобы было понятно, о чём речь вообще. Это несравнимые вещи, и всё-таки есть такая вещь, как профессия, да и то – что-то, что профессиональным кажется одному, не кажется профессиональным другому. Скажем, Гайдай когда-то считался ну просто таким коммерсантом в кино, и очень известные режиссёры – я не будут говорить имя – классики нашей считали: ну, что Гайдай. А оказалось, он классик ничуть не меньше их, понимаете? Поэтому мне кажется, что всё-таки фестивали на самом-то деле – это не табель о рангах, это возможность показать новые картины.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Но судить придётся. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Придётся.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: И выбирать победителя придётся.

О.ДАНИЛЕВИЧ: А вы вот, кстати, действительно, ну, правда, вкусы же разные, и, наверняка, какими бы профессиональными ни были критики, всё равно есть некая вкусовщина, и всё равно от этого никуда не деться. Вы понимаете, что ваши взгляды с коллегами жюри могут столкнуться, я не знаю даже, может, до драки дойдёт? Нам-то хорошо, журналистам, вам не очень.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, понимаете, какая штука, в жюри Сергей Шакуров, с которым я только что работал в картине «Экипаж», и при том, что у нас разные взгляды, конечно же, до драки дела не доходило.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Есть общие точки соприкосновения…

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, наверняка. И с Серёжей Мачильским, с которым мы работали на картине «Поклонник», замечательный оператор, тоже есть точки соприкосновения. И другие члены жюри – и Нина Зархи, и Мария Шалаева – я думаю, что у каждого, конечно же, будет своя точка зрения, но тем это и интересно. Довольно глупо, если бы нас выставили как матрёшек в ряд, что мы все одинаковые и одинаково мыслим. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: А у вас есть какое-то приоритетное право как у председателя жюри?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я пока не знаю. Это зависит не о меня, а от регламента работы жюри. Я думаю, что меня с ним познакомят подробнее. Но, так как я уже работал в жюри, и не один раз, и стараюсь, честно говоря, от этого отказываться, но «Кинотавр» просто…

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Почему сейчас согласились?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Потому что это такой особый фестиваль и я к нему питаю особое отношение. Оно сложное, не то чтобы любовное, сложное. Но это фестиваль, который последние уже 2,5 десятка лет очень серьёзно влияет на наш кинопроцесс, скажем так. И мне показалось, что будет интересно познакомиться с новыми картинами, будет интересно пообщаться с интересными людьми, и я так отстал от жизни, пока я снимал «Экипаж», я не видел ничего вообще. Вот совсем недавно посмотрел фильм Ани Меликян «Про любовь».

О.ДАНИЛЕВИЧ: Согласны, что это первая премия?

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: В прошлом году получил «Про любовь».

Н.ЛЕБЕДЕВ:  Я не видел остальные картины, но сам фильм мне очень понравился. И я отыскал Аню, вот не смог отыскать Ренату Литвинову, обещали, что она перезвонит, Рената, а ведь вы не перезвонили. А я хотел сказать, что мне безумно понравилась ваша роль, и такой красивой, и такой наполненной я вас, я видел разные ваши роли прекрасные, то вот такой красивой, ослепительно просто, я вас не видел. Хотел сказать лично, но теперь по радио говорю.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Ну, я надеюсь, что она нас слушает, что именно в это время Рената сидит…

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, может, хотя бы передадут. Правда, замечательная роль, прекрасная она.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: 14 картин в основном конкурсе. Вы уже что-то посмотрели или вы будете на месте? Это как происходит просто технически, мы не знаем до сих пор? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Это, если я не ошибаюсь, всё премьеры, и мы будем смотреть их в зале все вместе, с аудиторией, с профессиональной аудиторией в том числе. На самом деле я хотел что-либо посмотреть бы заранее. Просто для того, чтобы все 14 картин в эти несколько дней не были втиснуты. В какой-то момент всё же глаз начинает замыливаться, свежесть восприятия уходит. Но таковы условия игры, мы смотрим впервые все эти фильмы в зимнем театре рядом с гостиницей «Жемчужина».

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Подкупить жюри как-то можно?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, меня ещё пока не пробовали.

О.ДАНИЛЕВИЧ: А чем можно? Вы подскажите заранее. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Надо подумать на эту тему. Слишком соблазнительно всё это звучит. Ну, я думаю, что… Чем же меня можно подкупить-то? 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Шоколадкой, я так понимаю, не прокатит, да?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, я сладкоежка, но не до такой степени.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Хорошим сценарием? Операторской работой? Чем?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, нет. Вы знаете, я, к сожалению, как мне говорили, когда-то в бытность мою работы в газете «Молодёжь Молдавии», когда я туда устраивался, замглавного редактора сказал: "Нет, его не надо брать, он эстет и правдолюбец". Вот, к сожалению, не знаю начёт эстета, но качество вот это – правдолюбец – которое мешает сильно в жизни, по-прежнему меня преследует. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: А может понравиться правдолюбцу художественное кино вообще?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Конечно. Ещё как!

О.ДАНИЛЕВИЧ: А какие тогда условия должны быть для правдолюба? Какие должны соблюдаться условия в художественном фильме?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, я просто буду смотреть картину, и я не смогу сказать, что мне нравится картина, которая мне не нравится – я всё равно скажу: "Вот мне нравится это", и я смогу объяснить, почему. А так-то кино – это вообще выдумка, понятное дело. Тем оно и ценное, игровое кино, художественное кино. Это вымысел, это образ, это не реальность – это нечто большее, я бы сказал.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: А вы можете, а вы сразу говорите, что вот о'кей, хорошее кино, а если нет? Это этот вот в лоб, вы так прямо говорите?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я сначала пытаюсь это осмыслить, потому что бывали ситуации такие, клинические для меня ситуации, когда, ну, правда, я был совсем тогда оболтус и был слишком молод, чтобы это оценить, я помню, как я чуть не заснул в Доме кино на показе «Восьми с половиной». Думал, ну, как же им не стыдно, вот они обманывают, что это такое хорошее кино, что это такое ценное кино, а я просто умирал, и уйти было невозможно, и я досидел эту муку зубную, я вытерпел тогда. Прошло совсем немного времени, года четыре, и я так полюбил эту картину, что смотрел её каждый день в самом буквальном смысле слова. Я её смотрел каждый день, я её продолжаю пересматривать вот уже сколько лет, боже, страшно сказать, лет 25. Я её знаю наизусть и каждый раз смотрю заново и всё время открываю что-то новое. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Вам нравятся фильмы Валерии Гай Германики?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Мне нравится то, что я видел какие-то режиссёрские её приёмы, в частности, сериал «Школа» назывался. Я смотрел вот это какими-то кусками, и это на меня произвело впечатление, как это сделано. Мне показалось, это очень талантливо. Но картина «Все умрут, а я останусь», я смотрел только финал, и я как-то среагировал, скорее, не мат, и мне это так не понравилось, что я не понял даже, о чём всё остальное. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Вы в принципе против мата, простите? Или это потому, что там было его очень много?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, я думаю, понимаете, какая штука? Так получилось, что я читал Чехова, и что-то не нашёл ни одного слова мата, Пушкина читал и Толстого.

О.ДАНИЛЕВИЧ: А у Пушкина можно было и найти, если искать.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, вы знаете, не совсем. Ну, не совсем, давайте, уж честно. На самом деле это смотря кто что ищет.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Ну, это правда.

Н.ЛЕБЕДЕВ: И у меня ощущение в данном случае, не то, что я такой вот весь из себя правильный – просто мне это, как ни странно, мешает. В этот момент я понимаю, что это искусственно, в этот момент я вижу артистов, которые произносят текст, и им написали этот текст, вот они пытаются его облагородить, или, наоборот, сделать так, чтобы мы все поразились, какая это правда жизни. Я ещё раз могу только повторить, что правда искусства – это совсем другое для меня. Микеланджело ведь тоже жил не в самые солнечные времена, но почему-то то, что он создавал, оно потрясает как раз своей высотой, благородством и делает тебя чище и лучше. Я не к тому, что грязного в жизни нет, оно есть, и в искусстве оно тоже может быть. Оно может присутствовать и должно, наверное. Но вопрос в том, что, боже ты мой, язык ведь, наш язык – это форма выражения наших мыслей, и на самом деле без языка мы бы мыслить не смогли, верно? Я как-то пытаюсь этого избегать, мне это не очень нравится, мне хватает, короче говоря, нормального русского языка.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Знаете в чём парадокс? Я слышала, нам вроде бы не хватает чего-то солнечного и такого вот вроде как фильм Анны Меликян «Про любовь», солнечный и лёгкий фильм. Но фестивали любят что-то такое чернушное, что-то такое пессимистичное, и у Звягинцева тот же фильм, который выдвигался, был номинирован на Оскар, тоже нелёгкий, не солнечный совсем. Вот почему так происходит? Нам вроде бы не хватает чего-то светлого, но мы снимаем что-то тёмное, чтобы в угоду идти каким-то там фестивалям или как?

О.ДАНИЛЕВИЧ: Да, это мы отражаем действительность или это мы действительно следуем каким-то трендам?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Здесь несколько вопросов сразу. Мне кажется, что, если касаться фестивалей, мне кажется, что фестивали малость заблудились. Они форму стали принимать за содержание, форму вот такого рода. На самом деле изначально у фестивалей было совсем другое предназначение, они назывались киновыставками, и там были представлены самые разные картины. На фестивале в Венеции первом была представлена картина Александрова «Весёлые ребята», и получила она, если не ошибаюсь, первый приз. «Каменный цветок» Птушко был представлен в Каннах, фильм Эльдара Александровича Рязанова «Вокзал для двоих» тоже был представлен в Каннах. Потом фестивали больше стали напоминать резервации, и мне кажется, они сами себя обедняют таким образом. Ибо предназначение фестиваля – не показать унылую сторону нашей жизни или чёрную сторону нашей жизни, а показать всё-таки кинопроцесс в объёме, как мне кажется. Здесь важнее только одно – главное, чтобы кино было живое. А оно может быть разное: не только чернушное, не только вот этот так называемый арт-хаус. Это может быть любая картина, хорошая картина. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Почему, на ваш взгляд, российского кино давно не было в победителях, да и даже в последнее время нет в участниках международных кинофестивалей?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Отчасти потому, что нас так воспринимают, мы стали показывать себя такими как бы философами, мы смотрим на мир мрачно, мы должны обязательно показать себя в каком-то очень сильно негативном свете. Мы разные. Понимаете, мне странно, что мы всё время так стараемся для фестиваля фокусироваться на плохом, ибо человек состоит из разных оттенков и истории состоят из разных оттенков. Мне кажется, что мы попали в собственные тени, стали такими воспринимать, вот кажется, что мы должны быть обязательно чернушными, а другими мы быть не можем, обязательно у нас всё плохо. Вот смотрите, мы с вами сидим, вы обе такие красивые, такие элегантные, матом вроде не ругаетесь, за окном солнце, прекрасные платья лёгкие, не расфуфыренные, и что-то нет здесь бутылок валяющихся пустых, извините, скажем мягко, мусор не набросан и так далее. Мы можем жить в нормальных условиях. Почему мы сами себя показываем такими уж омерзительными? Я не знаю. И потом мне кажется, что во все времена всё-таки искусство давало людям надежду. Ну, любое искусство. И даже то, которое тёмное, даже трагедии Шекспира, они всё равно призывали к чему-то светлому в итоге. И после Гамлета, я был ребёнком, читая его, у меня не было ощущения «а теперь надо пойти и повеситься». Мне кажется, что те формы жанровые, которые сейчас превалируют на фестивалях, очень искусственные, и все мы, как ни странно, живём другим.

О.ДАНИЛЕВИЧ: То есть нам не надо переживать, что мы не попадаем на эти фестивали? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Мне кажется, уж точно нет, потому что у нас не попасть на фестиваль, а сделать хорошее кино, которое было бы интересно зрителям. У меня во всяком случае. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: А нам не важно разве попасть ещё и на ту площадку, с которой нас увидит больше зрителей?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Вы знаете, далеко не всегда фестивали являются этой площадкой. Мне кажется, что хорошие фестивали отмечают хорошие фильмы. Ну, даже если они и депрессивные, то всё равно они призывают к чему-то светлому. Но, если цель режиссёра или там продюсера – это сделать кино, чтобы угодить фестивалю, попасть на этот фестиваль, то мне кажется, что она пустая, умрёт всё равно это фильм, даже если он попадёт на фестиваль. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Для вас что самое главное: попасть в зрители, попасть на фестиваль, собрать больше денег?

О.ДАНИЛЕВИЧ: Или самовыразиться? 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Да, рассказать какую-то историю, которую вы давно хотели рассказать?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я рассказываю истории, которые меня волнуют, и мне очень хочется, чтобы эти истории были услышаны. Угодить зрителю – дело, мне кажется, бессмысленное и неправильное, а вот попытаться найти с ним общий язык – это и важно, и интересно. Мы с вами общаемся, и я пытаюсь объяснить вещи, которые меня волнуют, так, чтобы они вас тоже как-то тронули и задели, иначе зачем тогда этот разговор – это не разговор, можно встать и с собой поговорить в зеркало. Да и то, у зеркала пытаешься найти общий язык с собой.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Иногда это даже сложнее…

Н.ЛЕБЕДЕВ: Бывает… Ну, вот мне кажется, что очень важно найти тему, которая тебя по-настоящему волнует, и эту эмоцию передать в зрительный зал, чтобы зрители тоже как-то откликнулись на это дело.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Как вы думаете, с фильмом «Экипаж» получилось? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: А вы как думаете?

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Ну, мне кажется, да.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Больше чем уверена. У вас такие сборы, вы на самом деле рассчитывали на это? Всё равно же, когда делаешь картину, мне кажется, ты предполагаешь, какой может быть отклик. Или ты всегда ты уверен в том, что это очень хорошо?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Отклик, понимаете? Это ключевое слово. А сборы – ну, это просто выражение того, сколько зрителей пришло.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Ну, не лукавьте, нам нужны тоже деньги, фильм же должен окупиться.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я не лукавлю, поверьте. Когда мы выпускали картину, продюсер Леонид Верещагин, я просто процитирую его слова, продюсеры, в общем, люди далеко не такие, они не пылкие романтики, они люди, считающие деньги, они за это отвечают и прочее, и он сказал: «Я не знаю, что у нас будет с кассой, я не знаю, сколько мы соберём, но я знаю, что мы сделали фильм, за который не стыдно». И для меня это было ключевое в отношениях продюсера и картины. Я-то тоже понимал, что мы сделали фильм, за который не стыдно, но я смотрел на это с другой стороны. Для меня это понятие «не стыдно» заключалось в том, что мы действительно выложились максимально, что мы действительно сделали своё дело и искренне, и честно. И, конечно, я счастлив, что у большой аудитории это нашло отклик. И я проникаю, конечно, в зал в темноте, и смотрю на лица зрителей.  

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Правда? Вы действительно заходите посмотреть, как реагируют? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, конечно, конечно. Я сажусь на ступеньках спиной к экрану за какой-нибудь колонной, смотрю на лица, луч света падает на лица…

О.ДАНИЛЕВИЧ: В следующий раз, когда я буду опять рыдать над фильмом, например, в том числе вашим, я буду думать об этом, что вы где-то можете сидеть и видеть, как я плачу.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Если вы будете рыдать или смеяться, вы не будете думать, кто за вами наблюдает. Но это на самом деле очень трогательно, когда в едином дыхании, что называется, зрители воспринимают картину, когда зал живёт как единый организм. Это очень дорого для любого автора.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Хотите, мы откроем вам тайну? Мы спросили у наших коллег, какие у них критерии того, что фильм хороший. То есть что должно произойти, чтобы они для себя поняли и чтобы их какие-то близкие поняли, что фильм хороший.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Когда мы к вам готовились, у нас здесь прямо целая дискуссия получилась. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Да, и мы спросили, значит, у коллег-мужчин и у коллег-женщин. Мужчины нам сказали: хотя бы один раз за фильм я должен сказать «о, ни фига себе». Если это боевик, там обязательно должен быть взрывающийся вертолёт. Мы спросили, самолёт не прокатит ли – нет, вертолёт именно, не знаю, почему.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Видите, как мы прокололись и как просчитали.

О.ДАНИЛЕВИЧ: И чтобы хоть раз показали женскую грудь. Мужчины отметили, что иногда бывают нормальные фильмы и без женской груди, но это редкость. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Лучше, когда грудь всё-таки присутствует. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, вы знаете, я могу назвать, допустим, замечательный фильм, который называется «Гражданин Кейн», классика мирового кинематографа, потрясающий фильм, но без женской груди.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Ну, говорят же, бывают иногда. То есть иногда бывают, но это исключение.

Н.ЛЕБЕДЕВ: У меня наберётся довольно большой список, хотя, в общем, я-то не против.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Женщины сказали, что ждут красивую картинку и непредсказуемый сюжет.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: В общем, за сценарий женщины.

О.ДАНИЛЕВИЧ: А у вас есть какие-то критерии по сюжетной линии, я не знаю, или есть только, чтобы это соответствовало… 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Только ощущения, потому что просчитать эти вещи невозможно. Я много раз сталкивался с ситуацией на протяжении своей работы в кино, когда я снимал фильм, допустим, «Звезда». Я начал писать первый вариант сценария в 99-м году, и это была самая невостребованная тема, история времён Великой Отечественной войны. И, когда я снимал картину, мне говорили: тебе больше не дадут снимать кино. Но мне уже было в этом момент всё равно, потому что я не мог не рассказать эту историю, она была безумно дорога для меня. Фильм вышел, отклик был и прочее…

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: С «Легендой номер 17» многие тоже говорили, куда…

Н.ЛЕБЕДЕВ: Вот понимаете, дальше мне сказали по «Звезде»: как он точно высчитал конъюнктуру. И по «Легенде номер 17» это было точно так же. Но, когда мы снимали эту картину, все говорили: боже, спортивная драма, самый провальный жанр, никто не будет смотреть, никто не пойдёт в кинотеатр.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Вы же под Олимпиаду ещё попали…

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, попали… В думаете, что кто-то из зрителей пойдёт в кино, потому что это Олимпиада? Нет, конечно, ну, что вы? И о Харламове тоже снимали кино совсем незадолго до нас, есть зрители, которые смотрели эту картину и любят её. Я говорю про картину «Валерий Харламов. Дополнительное время». Вы смотрели? 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Я смотрела, это Петров продюсировал. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да, вот ещё один пример, и по зрительской реакции можно было понять, кому из зрителей….

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Чадов играл Харламова.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да, Алексей Чадов играл Харламова. Понимаете, какая штука? Никому в голов не приходило, когда мы снимали «Легенду», что это вызовет отклик. Вообще никому. Но это вдруг произошло. Почему? Я не знаю, я не могу это просчитать. Я бы может быть даже и хотел, для того чтобы защититься от неожиданностей, от того, что картина может быть провалена, от того, что зрители не придут, от того, что это может быть неинтересно, и так далее. А как защитишься? Никак.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Скажите, вы, когда говорили об «Экипаже», вы сказали, что точно были уверены, что вы сняли кино, за которое вам не стыдно. А было ли кино, за которое стыдно? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, я очень рано понял, что, когда ты делаешь картину, каждый твой шаг, каждый неточный шаг отразится на результате. Поэтому ты можешь сколько угодно сделать неточных шагов, но ты обязан за каждый свой шаг отвечать, и ты обязан максимально выложиться, пока делаешь картину, так, чтобы потом, как сказал классик, не было мучительно больно, даже если это будет неудача. Я точно знаю, что я сделал всё, что мог, ну, а дальше либо не сложилось, либо я ошибся, но за ошибки я плачу. Но это не значит, что это была небрежность или недостаток чаяний, и так далее. Всегда выкладываешься полностью.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Надо сказать, что в вашем послужном списке, в вашей копилке фильмов довольно разные жанры. Мы говорили о «Звезде», военно-патриотическое, в общем, кино. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: А для меня это героический триллер и реквием романтический такой.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Триллеры и ужасы были, да, психологические? 

О.ДАНИЛЕВИЧ: «Ночлег. Пятница»

Н.ЛЕБЕДЕВ: «Ночлег. Пятница» – это самая моя первая картина получасовая. «Змеиный источник», «Поклонник» – это психологические триллеры. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: «Экипаж» – это откровенный блокбастер по теперешним меркам, прямо блокбастер самый настоящий.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Вот я не понимаю. Ну, я понимаю техническое название – это вроде как большие деньги и вроде как всё. Но это же не жанр.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Ну вообще, наверное, да.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Это, скорее, такое рыночное определение. А жанр – там другое. Это человеческая история, плюс, конечно же, фильм-катастрофа.  

О.ДАНИЛЕВИЧ: За что вы сейчас точно не возьмётесь? За какой жанр, если мы пытаемся говорить о жанрах? За что вы боитесь взяться?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да я уже ничего не боюсь. Я боюсь только одного: не найти ту историю, которая бы меня так волновала, что я не даром бы потратил свои 2-3-4 года жизни, для того чтобы её воплотить на экране, и два часа зрительской жизни, для того чтобы посмотреть. Очень важно найти не жанр, а ту историю, которая волнует так, что ты не можешь её не рассказать. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Сейчас такая история есть?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Какие вы хитрые! Я сейчас ищу, я в поиске.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: У нас сейчас новости будут, вдруг там что-то услышите.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Мы продолжаем, это программа «Бла-бландинки». Ольга Данилевич.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Катерина Звягинцева.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: У нас в гостях…

О.ДАНИЛЕВИЧ: В гостях у нас кинорежиссёр, ограничимся этим, Николай Лебедев.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да, давайте.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Вы испугались просто, что в предыдущий…

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, я не пугаюсь, я просто подумал: боже, какой длинный послужной список, длиннее, чем я сам.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Мы не отпустим вас мыслью, которую вы тут назвали мысль до новостей, о том, что вы думаете сейчас и ищете ту историю, которой вас можно зацепить и которую можно снять. Лукавите. Наверняка она есть.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, не лукавлю. Вы знаете, в фильме «Восемь с половиной», который я уже упоминал, Федерико Феллини, обожаю эту картину, там главный герой кинорежиссёр, который мучается,  он проходит через картину, ломается, депрессует, переживает даже такое символическое самоубийство. В финале он произносит реплику, которая для меня ключевая просто по жизни: «Ищу правду, которую не знаю, но которую пытаюсь найти». И я всё время это делаю сам. Я думаю, что каждый человек на самом деле это делает. И, конечно же, у меня есть истории, которые я сейчас прощупываю, но какая из них выстрелит мне в сердце, я пока не знаю, это нужно ещё с ними пожить, с ними поработать. Ну, даст бог, я такую историю найду, чтобы потом передать эту эмоцию вам.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Если их много, если они разные, возможно, я сейчас вам помогу.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Давайте.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Это даже меня заинтриговало. На этой неделе просто министерство культуры назвало борьбу с экстремизмом приоритетной темой в кино, и именно на такие деньги будут выделяться деньги из государственного бюджета, например. Это одна из тем. Вероятно, можно было бы снять что-нибудь о терроризме, антитерроризме. Вам не интересно об этом снимать? 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Вот сериал Homeland есть сейчас, там такой популярный сериал, и много-много таких историй.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Давайте даже без отсылок. Просто в принципе вам интересно это?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Вы понимаете, это же не история – это тема.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Это тема, в которой можно найти историю. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Стивен Спилберг снял сейчас картину «Шпионский мост», где он прикоснулся к теме, связанной с противостоянием государств. И он нашёл поворот, интереснейший поворот, который до него никто не формулировал: как государство использует людей, ломая иногда их судьбы, отказываются в тот момент, когда этот человек, который служит государству, вдруг совершает оплошность или даже не совершает, а просто его хватают за помощь другой стране.  В своё время он же снимал «Мюнхен» про терроризм, казалось бы, и я с опасением ждал эту картину. Я очень люблю Спилберга, ну, думал, ну снимет про то, как Израиль правильный сражается с неправильными террористами, и так далее. А Спилберг нашёл другой поворот, он рассказал о том, что кровь порождает кровь, и возмездие, каким бы правильным оно ни было, оно ничего, кроме новой эскалации конфликта, не несёт. И вы можете соглашаться с этим, можете не соглашаться, но это такая человеческая позиция, точная и художественная, что да, ради этого можно было снимать кино, и он нашёл, на мой взгляд, поворот. Я недаром о Спилберге заговорил, я очень люблю его, он же такой, как все считают, делец, ах, он успешный, ах, он миллиардер. Я с ним столкнулся, он меня совершенно поразил. У него глаза глубоко страдающего человека. Он пропускает сквозь себя все истории.

О.ДАНИЛЕВИЧ: А так же должен настоящий художник.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Конечно, конечно. Так вот я хочу сказать, что настоящий художник…

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: И так можно сойти с ума.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да, да. Так в этом и предназначение художника, иначе нельзя, с холодным носом это не сделаешь. Настоящий художник, и Спилберг, и Коппола, с которым я тоже сталкивался, он абсолютно открытый и очень уязвимый человек. Он может защищаться, разумеется, он может быть сильным, мощным, каким угодно, но в глубине души живёт в нём этот вот абсолютный ребёнок, который с такой болью реагирует на воздействие это среды тяжёлой нашей, в который мы живём, и именно поэтому он может производить эту эмоцию, именно поэтому он делает такие картины. Я говорю о каждом большом режиссёре. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Вы такой же?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, вы меня сравнили со Спилбергом и Копполой.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Вы наткнули нас на эту мысль, чего уж.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, это я подвёл, разумеется. Но я воспринимаю, конечно, очень болезненно всё, что происходит в мире. Я рассказывают истории, конечно же, которые имеют личное отношение ко мне. И вот «Экипаж», я, когда прикоснулся к этому материалу, я обожал эту картину Александра Наумовича Митты, и в детстве, она по-прежнему остаётся одной из моих любимейших картин, и я очень боялся напрямую касаться «Экипажа». Но, когда я понял, про что же я рассказываю эту историю, про что я хочу её рассказать – вовсе не про то, что героизм, вот когда страна прикажет, у нас героем становится любой, и мы только в беде проявляем себя – ничего этого я не хотел рассказать. Я хотел сказать про то, что в наше время, в наших условиях настоящим героизмом является не эти кульбиты в воздухе, вовсе нет, а следование простым, естественным, нормальным человеческим принципам: сохранение достоинства, сохранение порядочности по отношению друг к другу и к себе. Вот это и есть героизм. Вот как только я эту тему сформулировал для себя, что это история про простых и очень хороших людей, вот тогда всё покатилось и встало всё на свои места. И я это проживал как свою собственную историю, ну, и проживаю, наверное.

О.ДАНИЛЕВИЧ: У меня есть вопрос по «Экипажу». Мне кажется, там слишком много несчастий на одни сутки на одного человека выпало.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да это наша жизнь. Ещё сколько несчастий может обрушиться… Конечно же, это образ, конечно же, это условность. Но это же кино. Кино – это не реальность, это не действительность.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Я понимаю, но мне кажется, что, если бы парочку несчастий убрать оттуда, это было воспринималось более реалистично. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Это было бы для тебя, для девочки. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, может быть. Понимаете, какая штука, я не гнался за реализмом, и там вообще история-то строилась не на этом. Мне был важен этот персонаж и эти персонажи в принципе, они все ведь объединены одним очень важным: они все вышли из 90-х так или иначе, а 90-е разрушили очень многое в нашей стране. Что-то они пытались как бы, от плохого мы избавлялись, это был нормальный процесс, а что-то было сломано очень важное. Я считаю, что очень много порядочных людей оказалось на обочине. Врачи, учителя, инженеры, вы можете продлить это список – те, кто составляют основу любого общества. Не дельцы, которые без конца перепродают, перепокупают, не глянцевые персонажи с обложек журналов, а нормальные люди, которые живут по нормальному человеческому закону. Вот они вдруг оказались со своим этим нормальным человеческим законом где-то там в стороне, и всё то, что всегда составляло основу человеческого существования – порядочность, достоинство – извините, что повторяюсь, но это так и есть, это стало работать против них. Мне очень хотелось защитить этих людей, сказать, что нет, ребята, вы молодцы, всё-таки благодаря вам мы и существуем. Не благодаря бандитам этим, которые заполнили наш экран, не благодаря вёртким персонажам, которые живут по принципу «если ты такой умный, почему не богатый», а благодаря нормальным людям, понимаете? 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Понимаем. Вопрос второй, не связанный с сюжетом. Во втором подряд фильме у вас играет Данила Козловский, значит ли это, что Данила Козловский настолько прекрасный актёр, что его можно бесконечно снимать, или это больше значит, что выбирать не из кого?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, выбирать есть из кого, у нас есть прекрасные артисты. Что касается Данилы, то, может, вы не поверите, но это был долгий процесс. Мы не хотели работать вместе вновь.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Почему это? После «Легенды номер 17»?

О.ДАНИЛЕВИЧ: Оба?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Оба. По одной очень простой причине: мы так хорошо работали вместе на «Легенде», у нас было такое потрясающее взаимопонимание, что Данила боялся, что это не повторится,  а я боялся, что мы будем пытаться это повторить формально. И поэтому мы долго договаривались и долго искали новые точки соприкосновения. Мы долго репетировали эту роль, в течение 4 месяцев мы это разбирали. Данила потрясающий артист, артист невероятного диапазона. Я его видел на сцене – это что-то невообразимое. В кино же можно что-то подрезать, смонтировать и так далее, а на сцене он вышел и он тянет на себе этот спектакль, один как паровоз. Это потрясающе. Но, понимаете, помимо этого Данила ещё поразительный человек, уникальный просто. Он очень похож на своих хороших персонажей, он такой же светлый, чистый, он такой же трудяга. Он фантастический трудяга. На «Легенду» ведь его долго не утверждали, очень долго. Его утвердили, только когда съёмки уже начались. И вот он без всякой надежды на то, что он будет играть эту роль, он приезжал ко мне из Питера несколько раз в неделю, и мы репетировали. При этом он каждый день ходил с утра в тренажёрный зал, а вечером – на лёд.  При этом он продолжал сниматься в других картинах, при этом он продолжал в театре работать, репетировать, играть.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Почему не утверждали тогда так долго? Чего не хватало ему? Плохо катался на льду?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, он быстро научился. Ну, были другие варианты. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Кого ещё рассматривали? Сейчас же уже можно говорить.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, я не буду об этом говорить, потому что был прекрасный артист, замечательный актёр, который был бы, наверное, с реалистической точки зрения, точнее, но мне нужен был романтический герой, иначе я не смог бы сделать эту картину, я чувствовал вот так вот. Направление героя. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Ну, и с Меньшиковым тоже ведь не сразу, да, сложилось? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, мы сразу, как только встретились, всё начало складываться, а до этого, это, конечно, был невероятный такой вариант. Всем так казалось, и мне тоже. Но он потрясающий артист, и всё-таки было важно, что и Данила, и Меньшиков рассказывали не историю восковых фигур: внешне я похож, вот так я повернусь, – а они рассказывали человеческие истории. Это всё равно образы. И Тарасов, и Харламов – это всё равно образы. В жизни, наверняка, это были немножко другие люди, но те, кто близко знал их, в частности, Татьяна Тарасова, которая очень скептически относилась к замыслу этой картины, она была против этой картины, когда снимался фильм, он посмотрела картину и совершенно изменила своё отношение. Она сказала: «Это мой отец». Меньшиков, ну, казалось бы.  

О.ДАНИЛЕВИЧ: А что сказал Владимир Владимирович Путин, который тоже смотрел премьеру?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ему понравился фильм. Он пришёл на картину, по-моему, в большом напряжении, он думал о своём, я видел, но после фильма я видел, как он изменился. Понимаете, это, наверное, и есть предназначение искусства – ну, на 5 минут, ну, на 10 минут, но немножко менять человека, его настроение. И это касается просто зрителя в зрительном зале, это касается моего коллеги, который приходит в кинотеатр, это касается президента, который точно такой же зритель. Это очень важно, когда вдруг у человека вспыхивают глаза и он начинает немножко иначе смотреть. Пусть это на несколько минут, дольше это не длится, но немножко иначе смотреть на мир вокруг. Это очень здорово, когда ему становится чуть-чуть радостнее жить.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Ну, вот вы говорите, что у нас достаточно много талантливых артистов. Как вы считает, третий, точнее, следующий ваш фильм, там может принять участие опять Данила Козловский?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Почему нет? Думаю, что да. Но, понимаете, какая штука, для меня это вовсе не цель – снять в картине Данилу Козловского. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Но вас ведь получилось в «Экипаже» точно так же, как в «Легенде номер 17», хорошо сработаться. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: А вот и не точно так же. Он ко мне подошёл и сказал: «Слушай, я так боялся, что не будет так же». Я говорю: «Да и не было также, было по-другому, ещё лучше». Это очень здорово, когда такое происходит. Мне кажется, что Данила создал совершенно другой образ, при том, что внешне они вроде бы похожи, вроде оба хорошие герои, много похожего внешне, и было сложно сделать другой образ совершенно. И Данила это сделал, он рассказал совершенно по-другому эту историю, он создал другого человека на экране с другой энергетикой. И это колоссальная ценность для меня. А что дальше будет, я гадать не могу.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Давайте вернёмся на много-много лет назад. Вернёмся к Кишинёву, в котором вы родились и в котором вы поступили (внимание, неожиданно для многих будет) на журфак. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Зачем вам нужен был журфак? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: А меня во ВГИК не приняли в этот момент.

О.ДАНИЛЕВИЧ: А почему именно журналистика? Почему не что-нибудь ещё другое?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Вы знаете, это была не моя идея, это была идея родителей, но мне это очень понравилось, потому что я был очень такой застенчивый книжный человек, мне было 16 лет, я жизни-то не знал, и для меня это была возможность как-то прикоснуться к реальной жизни. Когда поступал на факультет, и было собеседование, и сидел весь цвет молдавской журналистики, и меня спросили: а почему вы хотите стать журналистом? И я, человек искренний, честно сказал: «А я не хочу им быть». И кто-то выронил газету, кто-то очки. Оказалось, что это такой пиар-ход, я совершенно на это не рассчитывал, но я просто честно ответил на вопрос, я сказал: «Понимаете, я хочу быть режиссёром, ну, я не поступил во ВГИК, но я понимаю, что профессия журналиста даст мне возможность узнать реальные человеческие истории, расширить кругозор, познакомиться с проблематикой настоящей». И меня приняли. И вы знаете, оказалось, что это правда, профессия журналиста очень много мне дала, и в человеческом смысле, и в профессиональным, и я уверен, что что-то я знаю про то, что мне помогло. В частности, «Змеиный источник» во многом писался на основе моих впечатлений того периода, связанного с журналистикой. Я работал в газете, но что-то вошло в подкорку. Я даже и не знаю о том, как журналистика влияет на меня, но, наверняка очень сильно влияет.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Ну, у вас, наверняка, проходят какие-то перед кастингом или во время кастинга собеседования с артистами, и это скорее выглядит как интервью, подозреваю.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Не совсем. Вы знаете, я стараюсь общаться, потому что интервью – это такой немножко ну не допрос – это не совсем правильное слово – мне нужно выцепить из человека информацию. А здесь вопрос не в информации – здесь вопрос в энергетике. Очень важно найти общий язык. Я думаю, что режиссёр очень сильно раскрывается перед артистом, для того чтобы артист мог раскрыться. И мы общаемся на каком-то очень интимном уровне. Я сейчас не про слова, не про вербальное общение. Я про обмен энергии, про то, что мы часто чувствуем друг друга, артист даже меня не видит, или актриса, я сижу у пульта, но вот прошёл дубль, и я только собираюсь сказать «а вот», и актёр или актриса мне говорит: «Подождите, я сейчас сделаю, я хочу сделать иначе, я знаю, что ты хочешь». И действительно делают так. Это у меня было и с Меньшиковым, и с Данилой Козловским, и с Александрой Яковлевой, и с Сергеем Шакуровым – со многими актёрами. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: А было, наоборот, такое, что вы говорите «ещё дубль, ещё дубль», но не понимает актёр, не слышит или не знает, как это сделать?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Конечно. Это моя вина.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: То есть это ваша, не актёра? Может, он плохой актёр, он не знает, как показать эту эмоцию.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Это тоже моя вина: значит, я взял неправильного артиста. У меня бывали такие ситуации, к счастью, очень редко, когда я брал неправильного актёра или неправильную актрису. Ну, что ж, я должен максимально сделать всё, чтобы актёр или актриса всё-таки выстроила свой образ. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Вы вот с детства знали, что хотите стать режиссёром.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Точнее, во сколько лет вы поняли, что вы хотите стать режиссёром? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, лет с 5. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Но это как?

О.ДАНИЛЕВИЧ: В 5 лет, мне кажется, люди не знают в принципе о существовании такой профессии как режиссёр. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Понимаете, какая штука, я узнал, потому что мир вокруг меня мне казался таким неуютным, а в кино я видел какие-то идеальные отношения, прекрасных людей, и мне хотелось быть там. И как-то я так сразу стал воспринимать мир через кино. И я по-прежнему продолжаю воспринимать мир через призму кино. И мне это помогает. Раньше я думал, вот, наверное, это неправильно, сейчас я думаю, правильно так, как мне удобно. Это же никого никак не задевает. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: У вас есть братья и сёстры?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да, у меня есть брат младший, он военный, он пограничник.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Как интересно! А он намного вас младше?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я не осуществил мечту. Меня на три года младше. Мой отец мечтал, чтобы я стал пограничником, потому что он сам пограничник и дед был пограничником. Я очень сильно разочаровал отца, он считал, что я никудышный.  

О.ДАНИЛЕВИЧ: Ну, конечно же, люди искусства всегда разочаровывают родителей первое время.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: А потом он передумал, когда уже вы поступили во ВГИК? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да, я уже учился во ВГИКе, я уже снял даже первую картину. Он ушёл уже достаточно большое количество времени назад, но да, он стал меняться. Я думаю, ему было бы сложно пережить этот период, когда после первой картины у меня был разрыв почти 7 лет, когда я ходил, стучался во все двери без работы, без средств для существования, без всего. Наверное, он бы тяжело это переживал. Но потом, когда всё покатилось, и я стал работать в кино, ну, наверное, он бы как-то, не знаю.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: А вы хотели ему что-то доказать? Просто многие делают так, чтобы что-то доказать родителям. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, я продолжаю вести этот диалог с ним, и «Легенда номер 17»  – это мой диалог с отцом, «Звезда» – мой диалог с отцом. В «Легенде» я просто рассказал про наши с ним отношения, Харламов – Тарасов. В «Экипаже» продолжается мой диалог с отцом – это отношения Шакурова и Козловского. Мне кажется, что каждый раз, когда ты прикасаешься к чему-то очень важному для тебя, ты волей-неволей начинаешь по-другому рассказывать эту историю. И это, важное для тебя, если оно по-настоящему важное, оно становится важным и для аудитории, потому что это и его. Мы ведь все живём по одному и тому же внутреннему закону. И мы чувствуем всегда одно и то же в основе своей – это называется архетипы. Мне кажется, если ты искренен, и начинаешь действительно – это сложный процесс. Тебе приходиться просто встать на эшафот и раздеваться так последовательно. Этому очень трудно научиться, с этим трудно смириться, но, если ты не идёшь на это, то тебе нужно избрать другую профессию. Всё-таки кино и любое искусство – это волей-неволей ты раздеваешься перед всеми для того, чтобы люди в тебе, в твоих проблемах, увидели свои проблемы и нашли пути их разрешения, ну, хотя бы отчасти. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Или хотя бы задумались.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Или хотя бы задумались.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Вас часто узнают на улице?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Боже, я про это вообще не думаю. Не знаю. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Ну, к вам не подходят люди где-нибудь? В ресторане столик, пожалуйста. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я не так часто хожу в рестораны. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Где вы едите?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Дома.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Хм, кто вам готовит?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, жена готовит, дочь готовит.

О.ДАНИЛЕВИЧ: У вас есть дочь!

Н.ЛЕБЕДЕВ: Да.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Смотрите, как много мы не знаем. Сколько ей лет? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, понимаете, какая штука, старшая дочь, не изумляйтесь, дочь жены, но ей было 11 лет, когда мы встретились, ну, она самом деле для меня как младшая сестра – скорее так. И мы вместе уже 26 лет, поэтому мы абсолютно близкие люди, мы всю жизнь прожили вместе. У неё есть своя дочь, которая выросла у меня на руках, она меня называет Колей, но для неё я просто папа, наверное. Ей 16 будет.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Последний звонок скоро. А уже известно, кем хочет стать, куда поступить?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Переводчицей. Я надеюсь, у неё это всё получится. На самом деле я стараюсь, естественно, не давить. Я пытаюсь заинтересовать, но у неё сейчас такой возраст, она закрывается у меня, хотя у нас очень хорошие отношения. «Коля, ты не понимаешь». Ну, конечно. Самое главное – чтобы она развивалась, понимаете? Мне кажется, что для любого человека в какой-то момент очень важно, чтобы он пошёл по собственному пути и чтобы он правильно его почувствовал. Мне долго навязывали какие-то другие пути, мне говорили, чем я должен заниматься, как я должен заниматься. Мне говорят до сих пор, что я должен снимать. Так вот я никому ничего уже не должен, я делаю то, что я хочу, и никто из нас, в общем, никому по большому счёту ничего не должен, если он, конечно, не занял денег. Но в своём жизненном пути мы, мне кажется, не просто вольны, мы обязаны двигаться собственным путём, потому что потом, прожив жизнь и оглянувшись назад, когда ты понимаешь, что ты всего лишь двигался по вектору, который тебе задавали другие люди, и ты не думал, как ты хочешь, не чувствовал, как ты хочешь, не делал то, что ты хочешь – ты, в общем, многое проиграл.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Знаете, что вы нам должны? Вы должны, к сожалению, вместе с нами перейти, или к счастью, к нашей рубрике. К сожалению, потому что это значит, что время программы заканчивается. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Должен – значит, придётся отработать. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Рубрика из пяти вопросов, которые мы задаём традиционно нашим гостям. Первый из них: что вы когда-то скрыли от мамы?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я не помню. Я уже так давно что-то скрывал от мамы, не знаю. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Наверняка, какую-нибудь двойку или сигарету. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, что-то посерьёзнее.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Переезд в Москву. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет, я скажу. Мой брак. Я поначалу скрывал роман с моей женой, ну, хотя, я потом хлопнул дверью и ушёл. И родителям пришлось пойти…

О.ДАНИЛЕВИЧ: Они не одобряли? 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Сначала – да, потом всё сложилось хорошо. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: С какой блондинкой вы бы смогли изменить жене? С любой, даже мистической. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: У меня жена блондинка, так что…

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Понятно.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Самая большая ошибка в жизни?

Н.ЛЕБЕДЕВ: Я не знаю, я иду вперёд, я надеюсь, что я никого не предавал – вот это было бы большой ошибкой, если бы я кого-то предал. Но пока я просто иду вперёд и стараюсь исправлять свои ошибки. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: У кого бы вы попросили прощения?

Н.ЛЕБЕДЕВ: У жены. Я не всегда был внимательный к ней, наверное. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Последний вопрос: кто ваш лучший друг? Да, тут можно и обидеть людей.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Нет. Есть такой человек, но имени его я не назову.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Главное, человек знает об этом.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Это известный человек. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Какая разница? Главное, что это очень хороший человек.

О.ДАНИЛЕВИЧ: Конечно, нам есть большая разница, мы же придумывали эти вопросы не просто так. Николай Лебедев был у нас в гостях. Режиссёр, сценарист, дважды лауреат государственной премии России, я всё-таки назову все эти регалии в конце.

Н.ЛЕБЕДЕВ: Ну, давайте.

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Удачи вам на «Кинотавре» найти историю там. 

Н.ЛЕБЕДЕВ: Спасибо, спасибо! Я надеюсь, что там будут замечательные картины, я буду этому очень счастлив. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Но, если вы подерётесь, мы  с радостью напишем новость. 

Е.ЗВЯГИНЦЕВА: Ольга Данилевич кровожадная. 

О.ДАНИЛЕВИЧ: Катерина Звягинцева. Через неделю услышимся, пока!