О. ДАНИЛЕВИЧ: В студии Екатерина Звягинцева.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Ольга Данилевич.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: В гостях у нас скрипач, искусствовед, музыкотерапевт Михаил Казиник. Когда-то вас попросили сократить все ваши регалии до одного слова и вы назвали себя культурологом.
 
М. КАЗИНИК: Здравствуйте! Я стремлюсь к тому, к чему стремился Л.Н. Толстой. Вы знаете, что на его надгробии есть надпись: ни член союза писателей, ни член союза писателей России, ни великий писатель, а написано Лев Толстой. Любое слово оно унижало бы Толстого. В идеале я хотел бы так, не скромно, быть просто человеком, которого зовут Михаил Казиник. Те кому нужно, то для них это словосочетание что-то и значит.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: А вас тоже унижают какие-то определения?
 
М. КАЗИНИК: Конечно, любые. Представьте себе, я когда-то сказал, когда разговаривал со своими западными друзьями и коллегами, что в России есть заслуженный артист, народный артист. На западном языке  «народный» – это значит самодеятельный и не профессионал.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: А у нас это круто.
 
М. КАЗИНИК: А заслуженный это тот, кто заслужил и тогда они спрашивают: «у кого он заслужил?».  То есть, кто решил что он заслужил?
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Иногда вас называют музыкотерапевтом. От чего можно излечиться музыкой и кто ваш главный пациент?
 
М. КАЗИНИК: Излечиться можно от всего.  Музыка есть высокочастотные вибрации, которые даны гением и их задача перевести эти вибрации человечеству и планете. Правильно подготовленная, правильно поданная, правильно исполненная музыка принципиально может менять человеческую систему, структуру на клеточном уровне. К сожалению, этого многие не понимают. Поэтому моя задача при помощи музыки в любой ситуации, на концертах, на встречах помочь человеку разобраться кто он, снять нервное напряжение, а ведь все болезни от нервов. Музыка лечит прежде всего нервную систему.  Представьте себе человеческий организм, как хитрейшее сплетение нервов.  Когда начинается вибрация, которая разминает все комочки, снимает напряжение, то человек открывается и видит панораму.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: В таком случае, тогда можно было бы излечить и какие-то не излечимые болезни?
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Рак, например.
 
М. КАЗИНИК: Не просто можно. Я не хочу на эту тему много говорить, чтобы не прослыть Кашпировский.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Вы верите в то, что музыкой можно излечить те болезни, которые пока считаются не излечимыми?
 
М. КАЗИНИК: Мне не нужно верить. Я переписываюсь с целым рядом людей, у которых несколько лет назад была диагностирована последняя стадия рака и которые живы. И живут они в ожидании всех моих программ, пусть это звучит не скромно. Раньше это был «Серебряный дождь», потом «Голос России», теперь «Орфей» и чикагское русское радио, без политики и рекламы, и которое ставит своей целью объединить людей через добро. Называется  United for good.  В нем нет ничего за пределами культуры, искусства и духа русского языка. Должны быть объединены все люди, через культуру, через музыку, через поэзию, неважно, где они живут на этой планете,  так как они владеют богатейшим в мире русским языком и этого достаточно для объединения. В данном случае я могу сказать, что музыка, искусство, слово обладают гигантским лечебным воздействием и люди ждут от передачи к передаче, они живут дальше.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Нужно срочно вести ваши диски в Сьерра-Леоне и лечить Эболу.
 
М. КАЗИНИК: Я прежде всего говорю на русском языке и в этом будет проблема.  Они, по-моему плохо владеют русским языком.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Может быть им нужен переводчик?
 
М. КАЗИНИК: С переводчиком сложнее, так как важны мои вибрации, то что я отправляю своим слушателям.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Ваши концерты - это всегда терапия?
 
М. КАЗИНИК: Всегда. Все люди пишут и говорят о том, что они выходят с концерта священные, счастливые, спокойный, радостные.  Человек заходит напряженный, а выходит счастливый. Мы живем в мире в двух измерениях. Первое – это там, где никогда не будет порядка и покоя. Это мир политики, религии, идеологии, которые постоянно всех разделяет на классы,  на касты, на нации. И есть второй мир, который параллельно сверху -  это мир от Баха, Бетховена, Моцарта, это эффекты Шекспира, эффекты Мольера, эффект творчества, эффект духа. Те люди, которые попадают в этом мир удивляются тем, кто так и не попал в этот мир. То есть люди, как муравьи, которые проживут жизнь не узнав что такое фуга Баха. Но живут же!
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Например, концерт классической музыки, но не ваш. В этом случает происходит сеанс терапии?
 
М. КАЗИНИК: Нет, не всегда. Вы же знаете эффект гипноза.  Если человек очень не хочет, чтобы его загипнотизировали, то никакой гипнотизер не справится. Человек должен верить,  хотеть, желать и приоткрыться.  Моя задача сначала приоткрыть. Очень много людей случайно попав в зал филармонии, где звучала симфония Малера и после этого сделали для себя вывод – больше никогда.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Если люди приходят на концерт, значит они изначально хотят и это одно из составляющих для того, чтобы почувствовать, понять и принять.
 
М. КАЗИНИК: Не все так просто. Любящие родители музыку привели детей. Дети скучали, мучились, страдали и после этого в подсознании для себя сделали вывод –  больше никогда! Таким образом, хороший родитель, которых хотел привести ребенка на музыку Малера сделал обратное дело: он привел ребенка, который сидел 1.5 часа и слушал симфонию Малера, который не воспринял и не понял, так как не было специальной настройки, ведь 1.5 часа без перерыва для него это очень сложно.  Поэтому здесь нужно быть очень осторожным. Я об этом часто и говорю. Задача заключается не только в том, что музыка сама по себе вибрации. На эти вибрации человеческий приемник, человеческую душу еще надо настроить, тогда получится.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Вы однажды сказали: «Процент людей разбирающихся в музыке,  литературе и живописи на столько мал, что становится страшно». Сейчас – это какой промежуток времени?
 
М. КАЗИНИК: Я думаю, что это произошло за последние 25 лет. От момента перестройки и дальше. Потому что то поколение, которое родилось в после коммунистическое время были свидетелями того, как из ванночки вместе с водой выплеснули ребенка. В коммунизме было много ужасного, нелепого, не правильного, но были и очень красивые идеи и мифы.  Лишить человека мифа – это значит лишить его счастья и веры. Был например, такой миф: Ленин слушает Аппассионату, то есть сидел такой лысенький добрый человечек  с мягкой улыбкой, у которого голова запрокинута в кресле  и произносит: «Ничего не знаю лучше Аппассионаты. Я готов слушать ее каждый день».  Вот какие чудеса могут делать люди. Это, якобы, сказал вождь и основатель государства. Теперь это подвергнуто сомнению. Нельзя слушать классическую музыку, так как при этом надо гладить по головке, а гладить факт нельзя, нужно бить. Поменялась идеология и Ленин поменял свою точку зрения. Красивая идея, когда нарком продовольствия Цюрупа, русский интеллигент падает в голодный обморок у дверей своего кабинета, то есть настолько честен, настолько кристален, что не мог себе выписать лишний паек. Нельзя было не поддаться тому как русские интеллигенты Луначарский и Чичерин, глубочайшие люди владеющие языками, говорят об искусстве, о культуре, говорят о будущем, о стране революционного сознания. Это было здорово и красиво. Все бедненькие мальчики и девочки рожденные в 80-е годы не знают этого всего.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: На нас сейчас с жалостью посмотрели.
 
М. КАЗИНИК: Конечно. Они даже не догадываются какую страну они наследовали. Страну русской интеллигенции, потому что русская интеллигенция вымирала, а на смену приходили карьеристы, приспособленцы, кто угодно.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Как долго продолжался период рассвета русской интеллигенции? 
 
М. КАЗИНИК: Период рассвета начался во времена А.С. Пушкина,  так как Пушкин – это первый подлинный русский интеллигент.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Начало 19 века. Не очень долго.
 
М. КАЗИНИК: И это продолжалось аж до 1917 года, до Большевистского переворота.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Шансов у нас нет ни у кого? Все плохо?
 
М. КАЗИНИК: Нет, есть. Я верю в побочные генетические линии. Моя первая книга «Тайны гениев» так и называется, книга для людей с еще непотерянной генетической памятью. Я верю в генетическую память.  В нее в 20 веке вложили много генетического страха, то есть когда папа боялся и ребенок не зная о том, что папа боится начинал бояться, его внук боится еще больше На самом деле есть и другая генетическая память: память о душе, о свободе, о гармонии, о красоте языка, о речи. Это же все существует и зафиксировано в литературе, в музыке, в поэзии в переписке этих людей. Вы почитайте письма этих людей и ничего прекраснее не было. 
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Вы однажды сказали, что вы не возите своих внуков в Россию. Это правда?
 
М. КАЗИНИК: Уже привез.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Сколько раз?
 
М. КАЗИНИК: Один раз. Они были в Москве, в Петербурге и у меня на международных школах. Я сначала боялся потому что, я, их мама и папа воспитали их так, что ничего нет выше русской культуры, русского языка. Они говорят на родном Шведском языке, но на русском языке говорят еще лучше. Когда они родились они не знали и не должны были знать ни одного Шведского слова, потому что шведский язык и так придет в их жизнь, так как они живут в Швеции. Поэтому мы говорили кругом на русском языке, не допуская никакого шведского языка и когда они пришли в детский сад Данечке было 4 года, а Эвелине 3 года, то они решили не изучать шведский язык, а научить шведских детей говорить по-русски. Воспитательница стала жаловаться, поговорите с вашими внуками, потому что у нас все дети теперь говорят на каком-то странном языке. Нам воспитателям нельзя не понимать языка, на котором говорят дети. Оказалась такая русская ментальность у моих внуков, что они решили под себя сделать сад, чтобы в саду говорили по-русски. Зачем им учить чужой язык? Сейчас им 14 и 15 лет и они говорят на абсолютно идеальном русской, шведском, английском, испанском языках.  Я очень боялся вот чего. Мы идем по нашей любимой России и мимо идут люди, которые говорят совершенно не на таком языке, который изучили мои внуки. Они изучили чистейший, дистиллированный, высокий русский язык и вдруг они меня спрашивают, почему все люди говорят странные слова. Что мне им объяснять?
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Мат они выучили и без вас.
 
М. КАЗИНИК: Нет.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Что изменилось? Почему их привезли сейчас?
 
М. КАЗИНИК: Привез, потому что они в состоянии понять в чем дело.  Даня в свои 14 лет уже прочел «Красную комнату» Стриндберга. Они оба музыканты и играют в молодежном симфоническом оркестре Стокгольма. Они знают всю музыку, культуру, литературу, которую перечитали и переслушали. Написали даже сказку, когда они были маленькими.  Мне приходится им объяснять, что в России было очень много трагедий, уничтожений и размножились те, кто говорит на другом языке.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Мы может быть ходим не по тем улицам? Мы не слышим гадостные речи.
 
М. КАЗИНИК: Мне кажется, что сегодня происходят какие-то положительные изменения в этом плане.  У меня ощущение, что по-моему мат понемножку стал исчезать. Это не модно и не красиво. Ведь не хорошо относится к такому уровню людей, это же плебейство.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: А может быть сейчас, кроме того что люди отходят от мата происходит что-то высокое в культуре и то, что перечеркивает ваши слова о том, что низкий уровень культуры. И об этом же говорят многочисленные ваши концерты и то число людей, которые туда приходят. Оно ведь растет с каждым разом, это по вашим словам.
 
М. КАЗИНИК: Я буду счастлив, если это будет так. Я буду каждое утро благодарить бога за это, но к сожалению по письмам, которые я получаю, такого количества ошибок… Я просто еще раз хочу воспользоваться вашей радиостанцией и сказать всем. Если глагол отвечает на вопрос «что делать?», «что сделать?», пишется мягкий знак. Перестаньте писать с ошибками. Стали писать «ис пад тишка», три слова, то есть появился такой ужас, что я не понимаю на каком языке мне пишут.  Иногда мне кажется, что мне пишут на каком-то другом языке из далекого космоса. В Казани меня обрадовало то, что три четверти слушателей, которые пришли на мой концерт - была молодежь.  Это для меня высшее счастье.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Вот видите, я же вам говорю, что мы движемся в лучшую сторону.
 
М. КАЗИНИК: Каждый год я даю три огромных концерта в Кремлевском зале Нижнего Новгорода, где больше тысячи мест. Уже сейчас покупают билеты.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Мы знаем, что у вас есть свои школы, в частности в Челябинске. 
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: И вы говорите, что в этой школе учителя улыбаются, а дети счастливые.  Еще одна ваша фраза, что вы готовы открыть такую школу где угодно лишь бы вам не мешали чиновники,
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: И вы готовы приехать с командой лучших музыкантов и провести тренинги для местных учителей.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: У меня возник вопрос: если у нас учителя местные и дети местные то что измениться? Почему они вдруг начнут улыбаться?
 
М. КАЗИНИК: Вы знаете вопрос школы занимает меня с огромной силой. Мы с моим продюсером Юлией Брук сейчас ехали в машине мы говорили о том, что концерты это все хорошо, но это разовое. Нужно строить школу. Пока не будет выстроенная нормальная школа 21 века,  школа радости, школа открытий – ничего не будет. Почему вдруг учителя начнут радоваться? По одной причине: потому что он перестает быть учителем скромной географии.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: У вас было много предложений?
 
М. КАЗИНИК: К сожалению, больше западных.  Например, Литва переходит на мою школу целиком.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Как это? Все школы будут учиться по вашей методике?
 
М. КАЗИНИК: Будут полностью переходить. Вы же понимаете что происходит со школой 21 века, которая похожа на школу 20 века? Она не актуальна, потому что есть интернет, потому что нормальный ребенок может знать больше о географии, чем старый учитель географии. У учителя это 116 страница, которую нужно прочитать. А ребенок откроет интернет и получить 500 тыс.  ссылок.  
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: А вы уверенны что местные учителя смогут рассказать детям так, как рассказываете вы?
 
М. КАЗИНИК: Уверен.  Начнем с того, что для меня не важно наличие диплома у учителя. Для меня важен креатив. Я возьму вас в учителя, если вы ответите на несколько вопросов и проявите себя креативно и я возьму вас в школу будущего.  Дело в том, что эта школа сегодня требует не диплома учителя.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Хорошо. Если учителя должны так обширно и обстоятельно рассказывать детям не только о Джомолунгме, но и как это связанно, например, с  Рерихом, соответственно у них должен быть и широкий кругозор.  А возможно это и не так сейчас.
 
М. КАЗИНИК: Так. Вот давайте попробуем на вас.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Нет.
 
М. КАЗИНИК: Урок «медведь». Давайте ассоциации, которые у вас рождает это слово?
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Вы лучше позовите нас к себе в школу и мы обязательно вам что-нибудь расскажем.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Вдруг мы пройдем собеседование и нам уже не нужно будет радио.
 
М. КАЗИНИК: Вы посмотрите информацию о школе «7 ключей» в Нижнем Новгороде и вас все станет ясно. 
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Вам было сложно проходить бюрократическое проволочки проходить?
 
М. КАЗИНИК: Не было этого, потому что это школа русско-британского университета управления.  Она принадлежит не бюрократам, а принадлежит умным людям, которые создали весь институт и школу при нем. Набрали совершенно креативных учителей, которые все понимают с полу слова и нашу с ними встречу нужно было бы писать, если бы телевидение было умным, то оно бы это писало, о том как происходило общение с родителями, детьми и учителями. В моей школе ученик не приходит домой, а папа занят какой-нибудь газетой или мама телевизором.  Огромный интерес у учеников всех классов к учебному процессу.  Например, домашнее задание найти признаки вечности в квартире и все участвуют в этом процессе. Дедушка бежит за калейдоскопом, папа срочно делает ленту Мебиуса,  мама взяла зеркало. Речь идет о креативе и о Нобелевском мышлении.  Ребенок во главе семьи и они ищут признаки вечности. Высший балл получит не тот ребенок, который ответит только на вопрос, а который придумает еще одну функцию яблока на уроке «яблока».
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Почему в  России так мало подобных школ?
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: В чем проблема?
 
М. КАЗИНИК: Мы решили политики не касаться. Такая школа формирует богатую и сложную личность. Сначала их будет 10%, а не 90%, но они начинают действовать. Они вокруг себя создают свет,  распространяют энергию и речь. Эта школа будущего. Если Россия захочет быть страной будущего, а не предсказуемого прошлого, то тогда моя школа должна действовать, если нет, то как у Зощенко: «запасайтесь сволочи гробами».
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: То есть нам личности не нужны?
 
М. КАЗИНИК: Нет конечно. Она же многогранна. В чем смысл эпохи возрождения? Вы же понимаете, что был Медичи, который позвал к себе умнейших людей Флоренции и сказал: «нужно выступить против мракобесия», против того, что человека начали жечь на костре за всякую мысль».  Сожгли Аристотеля, сожгли диалоги Платона, сожгли Сократа, сожгли все. Что дальше делать? Люди не умеют читать, книга только в руках у священника. Попы умеют читать и они читают только то, что захотят. Эпоха возрождения – это протест против мракобесия, против клерикального мышления. Это открытие ценностей человека. Поэтому обнаженная женщина стала прекрасной, а не уродливой и греховной. Обнаженный мужчина стал обнаженный Себастьян, которого не пронзишь никакими стрелами,  поэтому появились гении.  У человечества эпоха возрождения регулировала спасения. Или появляется эпоха возрождения и все спасены на ближайшие столетия, или она не появляется и ее сдавят на корню. Остаются однобокие журналисты, МАССМЕДИА становится примитивной. Наш, не наш, свой, не свой и так далее. Все превращается в черно-белое и тогда выхода нет. Выход только в эпохе возрождения. В моей школе яблоко не только фрукт, а яблоко раздора, плод Евы, танец яблочко, большое яблоко Нью-Йорк, яблоко -это признак делимости и так далее. Вот это и есть панорамное мышление.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Сейчас в мире мракобесие или начало эпохи Возрождения?
 
М. КАЗИНИК: Мракобесие, где кое-где пробиваются росточки эпохи возрождения.  В мире совершенно не человеческое мракобесие, попсовое мышление, уничтожение языка, всех ценности великой европейской цивилизации. Это происходит всюду. Почему у нас это в какой-то степени сильней? Потому что мы экстремалы, если мы начинаем что-то делать, то мы быстрее всех. Мы быстрее всех строим и быстрее всех разваливаем.  Надо строить.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: И, видимо, мы быстрее придем к эпохе Возрождения.
 
М. КАЗИНИК: Видимо так.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: У вас было много друзей в 18 лет?
 
М. КАЗИНИК: Было не много, но они были подлинные.  Нас называли три богатыря.  У меня было два настоящих друга и после них мне было трудно с кем-то общаться, хотя людей поклонников было много. Я приходил в консерваторию и все знали, что я острослов, шутник, антисоветчик и всем ужасно хотелось видеть человека, который ничего не боится и который говорит обо всем, что он видит вокруг себя.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Я училась в музыкальной школе и мне интересно: когда вы жили в Белоруссии в Витебске, то вы жили в квартире или в собственном доме?
 
М. КАЗИНИК: В собственном доме я никогда не жил. Мой собственный летний дом появился в Швеции.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Как обстояли дела с соседями? Ведь вы же музыкант.
 
М. КАЗИНИК: Во-первых, я очень рано познал, что такое японские глушители на скрипке, при которых скрипка звучит идеально и очень тихо. Во-вторых, мне повезло и большую часть жизни я прожил в сталинской квартире с такой толщиной стен, что у меня было ощущение, что я живу в вилле.  И когда я приезжаю на дачу и беру с собой скрипку, то ночью сажусь за рояль и в полную силу играю и наслаждаюсь тем, что я могу ночью это делать не мешая никому.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: То есть была такая проблема, что вы не могли играть в полную силу дома?
 
М. КАЗИНИК: Ночью даже в сталинском доме я не мог играть в полную силу, потому что звук расходился в коридор.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Интересно, как и почему вы оказались в 1991 году в Швеции?
 
М. КАЗИНИК: Это случайность. То, что я там оказался это была не случайность, так как на тот момент это было мое третье выступление.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Как вы выбрали Швецию местом своего жительства?
 
М. КАЗИНИК: Я не выбирал его. Просто когда был путч 19 августа я ужасно рассердился.  А я был в Швеции.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: А нам показалось что вы испугались.
 
М. КАЗИНИК: Нет. Когда-то меня спрашивали.  Все вокруг уезжают, а вы не уезжаете. Не боитесь? Если я испугаюсь, то я уеду. Я не могу жить в стране и бояться. Это абсолютно не для меня. Человек по своей природе свободный. Свобода ограничена моими творческими представлениями, идеями, а гармония в совершенстве. Я до этого много раз уезжал в Швецию и когда меня спрашивали могу ли я там жить. Я отвечал, что нет.  Швеция – это больница.  Постоянная забота, все под рукой, все на своих местах, все для удобства.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Скукота.
 
М. КАЗИНИК: Хочет куда-нибудь плюнуть, а плюнуть не куда. Частота везде. Швеция - это страна не пуганных людей и зверей.  Помню мы с Юрием Лидерманом в нашем театре в Стокгольме, куда была запись за год вперед на мои с ним спектакли. Мы ставили «записки сумасшедшего» и одна из реплик была такой: «был в оперетке, но скажу я вам как оперетка цензуру пропустила такую». 
Я: «Юра, ты сколько лет жил в Советском союзе?».
Он: «30 лет».
Я: «Так вот перед словом цензура ты должен оглянуться по сторонам и сказать: «я удивляюсь как цензура-а-а пропустила это?».
Он: «Вот ты и дурак».
Я: «Почему?»
Он: «Швед не знает что такое цензура». Он не понимает, так как у него никогда не было крепостного права и рабства. 
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: А если вернуться в 1991 год.
 
М. КАЗИНИК: Я рассердился, а не испугался. В то время я написал книгу в 100 страниц, которая выходила в Краснодаре под названием «краткий курс научного антикоммунизма».  Я эту книгу написал с чувством юмора.  И я звоню и спрашиваю: «Как печать книги?», а они отвечают: «Михаил Сергеевич, вы когда-нибудь видели как горят 500 тыс. книг?». Они вытащили все книги во двор и сожгли их.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Испугались.
 
М. КАЗИНИК: Они беспокоились за то, что через пару дней я возвращался и что меня могут арестовать, а в то время были танки в Москве. Я еще раз говорю, что я не испугался.  Я просто рассердился, потому что я даже Горбачеву писал письма о том, что он себя окружили такими людьми, что скоро будет то и то… Срочная конфедерация, не конфедерация, не голосуйте за сохранение Советского союза. Нельзя сохранить то, чего не существует.  Конфедерация – это значит, что мои знакомые из Копенгагена едут в Мальму, чтобы пожить у друзей в квартире и поиграть там преферанс и купить продукты, которые в Копенгагене чуть дешевле, чем в Мальме.  То есть это и есть конфедерация. Если это конфедерация, то Латыши поедут в Белорусскую оперу, потому что там поставили гениального Тангейзера.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Не поедут в Белорусскую оперу.
 
М. КАЗИНИК: Почему?
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Плохая белорусская опера.
 
М. КАЗИНИК: Сейчас речь идет не об этом.  Это же психологический момент и речь не идет о том плохая она или нет.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Потому что точно также как и другие талантливые люди белорусские оперные певцы уехали из Белоруссии. И сейчас в Белорусском оперном театре нет особенно достойных людей.
 
М. КАЗИНИК: Даже мной многолетний друг и великая певица Гулегина,  которую гнобили и не давали квартир, пока она не переночует с кем-то. В то время она у меня просила помощи, у нее была сложная ситуация с деньгами. Она просила взять ее на концерты. И это великая дива! Это одна и та же беда и когда меня спросят, какая главная беда страны сегодня, то  я отвечу, что это недооценка культуры. Страна не знала барокко, эпохи возрождения, не знавшая античного мира вдруг неожиданно начала развиваться. От Пушкина – развитие литературы, музыки, поэзии, философии, архитектуры.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: И вы кем себя чувствуете: советским, пост-советский, русским или шведом?
 
М. КАЗИНИК: Я чувствую себя абсолютно русским и никем больше, потому что моя критика и недовольство оно все русское, на русском языке. Русский мой любимый язык, выше и глубже языка нет. Ни на каком языке нельзя выразить чувства так, как на русском. У меня есть шведская ученица по имени Шаштин. Я ее назвал «шашечка» и объяснил, что это такое производное в русском языке, что также можно назвать ее «Сашуля» и так далее. И то, как я тебя называю зависит от времени года, от времени суток, от того как я к тебе отношусь. Например, Катя, Катрин, Катюша,  Катенька, Котенок, Котик. И ученики меня спрашивают, как этим пользоваться? Я ответил, что это в зависимости от ума, от того, что ты хочешь от этой женщины и как ты хочешь дальше с ней продолжать общаться. Если в нужное время сказать «Катюшечка», то смягчаются сердца и начинается любовь.  В России есть система суффиксов, а в шведском языке этого нет. 
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: А как вы ласково называете свою жену?
 
М. КАЗИНИК: Например, Танченок, потому что она всегда была тоненькой и стройной.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Расскажите как и где вы с ней познакомились? Она была вашей поклонницей?
 
М. КАЗИНИК: На моем концерте, когда мне было в 18 лет. Я выступал в Политехническом институте, а она была студенткой.  Она сразу выделялась среди всего зала.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: То есть вы ее сразу увидели?
 
М. КАЗИНИК: Да. Она выделялась и выделяется своей невероятной внешностью. И те кто ее видел и знает говорят об этом. Я еще не видел красивее и тоньше черт лица, чем у моей жены. Меня пригласил выступить заведующий кафедрой философии, а когда мы после выступления сидели в комнате педагогов, то зашла эта девочка и оказалась что она подруга этого философа. Мы вместе с Татьяной гуляли и догулялись.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: И так появился Борис. У Бориса был шанс не стать музыкантом?
 
М. КАЗИНИК: Ни одного.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Вы в этом смысле деспотичный.
 
М. КАЗИНИК: Абсолютно нет.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: А если бы он захотел быть фигуристом?
 
М. КАЗИНИК: Он стал бы тем, кем захотел, потому что когда я приезжал с гастролей жена мне говорила, что Боря избегает занятий на скрипке и он делает все возможное, чтобы оттянуть эти занятие. Я говорил, что я позвоню директору школы, так как в этой школе каждое место было на учете.  В школе при консерватории, в которой преподавали профессора и было 100 детей на 1 место. Совершенно ясно, что в этой школе дети обречены.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: А как еще вы запугивали сына?
 
М. КАЗИНИК: Директор был мой хороший друг. Я делал вид, что звонил и произносил: «Володя, здравствуй! Я думаю, что Борис больше не должен занимать чужого места. Посмотри, кто стоит на очереди из талантливых и желающих заниматься детей, так как мой Боря не занимается так как надо». За это время Борька бежал, доставал скрипку и под самый телефон начинал играл. А мне Володя якобы говорит: «Так он же занимается. Ты меня обманываешь. Я слышу звуки скрипки. Ладно, если он занимается, значит он одумался». И я клал трубку. 
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Сколько раз вы проделывали этот трюк?
 
М. КАЗИНИК: Где-то 15 раз.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Прилично так.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Нормальное количество раз Боря не хотел заниматься.
 
М. КАЗИНИК: Ни один нормальный ребенок не хочет в традиционном смысле заниматься музыкой.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Ну у него же вон какой папа, поэтому вы должны были ему донести.
 
М. КАЗИНИК: Он как и папа хотел играть. Он же видел, как папа выходит,  красиво играет и полный зал аплодирует и дарят цветы. Его первое выступление было не играя в 3,5 года на сцене филармонии. Он выходил и рассказывал детям про бабу-ягу Мусорского. Потом через несколько дней проезжая с сыном в троллейбусе мимо филармонии он сидя у меня на коленях громко спрашивает: «папа, а когда мы в следующий раз будем выступать в «фиРАЛмонии»?». Вот такой был пантярщик. 
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Ну уже звезда.
 
М. КАЗИНИК: Звезда. Вышел в таком костюмчике на сцену и начал маршировать, ему показалось, что нужно маршировать. Где он это увидел и как это пришло в голову не известно. Он сел на руки и с огромной силой схватился за микрофон. В зале были музыковеды. Одна из них была пожилая женщина сказала: «Михаил Семенович какой у вас чудный сын. Только сын будет так сидеть у Михаила Казиника на руках, спокойно себя чувствовать и не бояться много тысячного зала. Это ваш сын».
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Зачем новорожденным слушать Моцарта? И если весь Моцарт прослушан, что слушать после него?
 
М. КАЗИНИК: Весь Моцарт никогда не может быть прослушан. Это скорее эффект Моцарта. Нужно слушать 12 концертов гроссо Корелли.  Слушать нужно много разной музыки, а Моцарта время от времени. Чтобы переслушать музыку Моцарта, нужно начинать ее слушать с того момента, когда он родился и закончить, когда он уже будет стареньким дедушкой, потому что Моцарт написал много. Самый главный вопрос, зачем слушать музыку? Да потому что в музыке все будущие формулы, соединение правой и левой долей мозга, музыка является единством логического и эмоционального мышления, потому что ни у Моцарта, ни у Баха нет ни одной лишней ноты с точки зрения математики.  С другой стороны, это великая эмоция, великая страсть, общение с богом, с космосом. Вот почему ребенок пришел на землю из космоса. Что такое женщина-мама? Это барокамера, в которой ребенок должен провести 9 месяцев для переподготовки из космоса на планету земля, где нужно дышать кислым воздухом, то есть кислородом и для этого нужно пройти какой-то перестроечный момент. Ребенок из барокамеры выходит на планету Моцарта, а не леди Гаги. Ребенка сразу накормить и напоить вечностью планеты земля, которая живет 100, 200, 1000 лет.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Стоит ли ребенка отдавать в музыкальную школу? Не загубит ли сольфеджио любовь к музыке?
 
М. КАЗИНИК: И да и нет. С одной стороны стоит, меня волнует что происходит между ребенком и учителем, к которому вы приведете ребенка. Шведы – это называют химией.  После общения ребенка с учителем важно, чтобы ребенок спросил: «а когда мы опять пойдем к учителю?». А если ребенок даже не вспомнит, значит не надо. Пока не надо. Попробуйте через год. Самое главное не школа, главное – учитель. Когда вы говорите, что в детстве не любили химию, то вы не любили не сам предмет, а вы не любили учителя химии.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Это правда.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Откуда у вас эта радость: от бабушек, родителей или от бога?
 
М. КАЗИНИК: Радость от счастья, от того что мне повезло. В одном из фильмов, который снимали Шведы и который называется «Казиник, бог и дьявол» и я там сказал, как я могу так переживать? Я очень переживаю за тех людей, которые проживут всю свою жизнь и не услышат Баха. А я счастлив, я не просто слышал, я живу с ней в одном измерении. Я смотрю на картины великих художников и я счастлив за то, что я их понимаю, что я их чувствую. Я пишу стихи или читаю поэзию и все понимаю до мозга костей. И я каждое утро благодарю кого-то, за то что мне это дано. И что я хочу этим поделиться, а вдруг кому-то раскроется что-то и тогда все будет здорово и человек поймет какой он счастливый.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Почему на вашем сайте в скобках стоит «1+» - это ограничение по возрасту?
 
М. КАЗИНИК: Этого я не знаю. Ограничений нет.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Вы ведущий эксперт Нобелевского концерта. Я так понимаю, что это комментатор большого музыкального вечера, который устраивается в честь Нобелевских лауреатов.  Нобелевские лауреаты они какие?
 
М. КАЗИНИК: Я перестал быть музыкальным экспертом Нобелевского концерта. Есть много причин, которые я не хочу объявлять вслух. Я могу ответить в двух словах почему я перестал быть экспертом, потому что меня не устраивают Нобелевские лауреаты в области премии мира и в области литературы.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: В этом году премию получила молодая правозащитница.
 
М. КАЗИНИК: Да, это ужасно.  Я не выдержал, когда вышла какая-то палестинка, которая получила премию мира и сказала, что надо всех уничтожить., и тогда останется Палестина и будет процветать. Кстати, ушел из Нобелевского комитета его президент Хорас Энгдаль, потому что нельзя заниматься политикой в Нобелевских делах, это первое. Второе, общение с Нобелевскими лауреатами подтвердило мою догадку: у 99% из 100% всех Нобелевских лауреатов в детстве была музыка.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: Моцарт.
 
М. КАЗИНИК: Не только Моцарт. Мама играл, папа играл, соседи играли и ребенка отдали на скрипку, фортепьяно. У ребенка был хороший педагог. И музыка стала частью ментальности ребенка и поэтому ребенок  был закодирован на Нобелевские открытия. Я так и открывал Нобелевскую премию: мамы, папы, дедушки и бабушки, если вы хотите, чтобы ваш ребенок сделал первый шаг к Нобелевской премии, то начинайте не с химии, а с музыки, так как в ней все формулы.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Наша рубрика 5 вопросов. Что вы скрыли от мамы?
 
М. КАЗИНИК: Первый поцелуй.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: С какой блондинкой вы смогли бы изменить своей жене?
 
М. КАЗИНИК: Ни с какой. Цвет волос не играет роли.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Самая большая ошибка в жизни?
 
М. КАЗИНИК: Сложно сказать.  Одни из моих двух друзей закончил жизнь самоубийством и я не приехал в Питер.
 
Е. ЗВЯГИНЦЕВА: У кого бы вы попросили прощения?
 
М. КАЗИНИК: У мамы. Я уделаю ей мало внимания, а она столько сделала для меня. Она жива, ей 92 года. Дай бог.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Кто ваш лучший друг?
 
М. КАЗИНИК: Мой лучший друг - это мой сын, мои внуки. Целый ряд друзей и сложно выделить. Я путаю друзей и поклонников. На дружбу в традиционном смысле не всегда хватает времени.
 
О. ДАНИЛЕВИЧ: Поздравляем с днем рождения!
 
М. КАЗИНИК: Спасибо.